Старик

— Так вот, слушай, — Шпагин вытер седые усы и принялся размахивать толстым мозолистым пальцем. — Как в 2077 объявили всеобщую ядерную угрозу, мне тогда двенадцать было. Открыли для людей местные бомбоубежища и включили “Занавес”, нас всех заранее предупредили, что может быть война, сам я подробностей не помню, но родители это часто обсуждали.
Те бомбоубежища были маленькими, не рассчитанными даже на недельное пребывание в них нормального числа людей. А наше так еще и набилось через край, кто-то в командировке был, кто-то не зарегистрировался по месту, ну, так отец мне те события пересказывал. Их я тоже помню смутно, потом много всего случилось, затерялось как-то. — Услышав грохочущий где-то в глубине тоннелей поезд, Шпагин вновь провел ладонью по усам и начал искать в сумке под столом термос, при этом бормоча — Вот знал же что слово за слово и не уедем на этом поезде, не надо было прятать, — наконец вынув из темноты термос и наполнив пластиковый колпачок горячей травяной настойкой с неприятным запахом, он продолжил.
— В общем, на второй день там уже пахло как в сортире. Всего мы просидели в том убежище четыре дня, но взрыва так и не слышали. Кто-то говорил, что слышал шум и что в щит “Занавеса” ударила бомба еще в первый день. Догадки там разные строили, было бы нам это видно или слышно, али нет. В одной из комнат была огромная металлическая дверь, я думал то вход в систему станций. О системе станций-убежищ тогда много писали и по телевизору говорили, чудо советской науки и инженерии. Но как оказалось позже, эта была дверь “автомата для выдачи резерва”, — Шпагин одним движением выпил настой и скривился, через мгновение по его лицу раскатился багрянец, а мутные серые глаза окутало блестящей пленкой. — Почки болят, — прокомментировал он и взялся за бок с болезненной гримасой.
— С тех резервных станций нас и кормили автоматы первые двадцать лет. Потом резервы начали постепенно заканчиваться. Я это осознал когда отец, он тогда еще здоров был, хоть и не молод уже, не позвал меня с собой получать снабжение. Я задумался, и понял что уже неделю сумка раза в два меньше обычного, порой выдавали меньше, но не семь дней подряд. Потом к нашей станции начали стекаться люди из соседнего района, у них резерв закрылся внезапно, думали одиночный сбой. Но затем закрылась вторая станция, за ней и третья и четвертая. Наша проработала дольше всех… Ах, я же не сказал вот о чем, — Шпагин грустно посмеялся, — все власти, высокопоставленные военные, ученые, все они в первую ночь как пропали, так и не появились. Когда люди поняли, что их нет, начались беспорядки. Но пропали-то не все, а только самые главные, так что кое-как порядок вскоре восстановили. На главные места стали те, кто занимал чины помладше, а их другие заменили, в общем, до голодовки жили довольно мирно. Что случилось и когда занавес отключат: никто не знал, а может кто и знал, так не сказал людям.
— Пытались этот занавес сами выключить, но если у него выключатель и есть, то где-то тут, в системе. Ну а в нее тогда не пробраться было, у всех дверей автоматические пушки. Потом на Красноармейской люди пушки смогли обезвредить, но дверь сломать так и не удалось, сколько ни пытались, взрывали, сверлили, но все бестолку, — Шпагин махнул рукой. — А ведь это пытались, когда народ еще сплоченный был и работал сообща.
— За следующие десять лет люди изменились, сначала еще работали разные городские советы, где провизию делили, потом последние крестьяне перестали урожай привозить, на самих хоть бы хватало. Ну а дальше начался кошмар. Много всего в те годы случилось, но тут я тебе не рассказчик. Знаешь же, у всех, кто в ту пору жил, вина на сердце, вот и я своими делами в те годы не горжусь, — он сказал это мрачно, даже зловеще, затем достал из футляра и закурил зелёную сигарету. — Потом все стихло, постепенно.
— Люди пропадали, многие, конечно, были убиты или чего хуже, но пропадать стали целыми районами. К 2122 можно было час гулять по Киеву и не встретить никого. Тогда стало жить чуть попроще, хоть и одиноко очень. Отец умер в 2107, семью я не завел, да и толку, — Шпагин после нескольких глубоких затяжек затушил сигарету, а окурок аккуратно положил обратно в футляр. — Нас всех стерилизовали за месяц до занавеса. Поняли, конечно, не сразу, наверное год или два прошло, я тогда слишком мал был и не особо меня посвящали в такие подробности. Сначала думали радиация или еще что, но потом нашлись умники, которые вычислили. С прививками нам дрянь какую-то вкололи, всем, даже малым детям. Видимо чтоб люди не плодились, а наоборот, только уменьшались в числе. Они же ждали до последнего, не открывали систему, а вот когда стало так, чтоб тютелька в тютельку всех вместить, вот тогда и открылись! Но со стерилизацией правильно сделали, хоть дети того кошмара не видели, даже самым молодым было не меньше тридцати когда началось самое плохое.
А потом, я как остался один, то уже и вешаться пытался и спрыгнуть с крыши думал, но в 2127 мне один из твоих собратьев приглашение принес, вот прям так и написали, мол “приходите в систему станций-убежищ по адресу такому-то”. Я сначала не поверил, выждал еще пару дней, потом у входа в комплекс долго мялся, боялся что пушки огонь откроют, креститься начал когда ко входу пошел, — Шпагин захрипел со смеху.
— Как спустился, то первое время злился на всё страшно, я и любимых наверху лишился, и друзей, а эти гады все ждали, ну не верю я в программный сбой, все это задумано было. Потом успокоился, пожил в системе, думать начал как-то иначе.
Тут и надежда посетила, люди-то пропадали, но может это их тайно в комплексы такие свозили. Ну, если так, думаю, то может и друзья мои где-то там, я видел смерть лишь некоторых, остальные просто исчезли. От этой мысли и горько немного, если в комплексы ушли, то, выходит, меня с собой не позвали.
В общем, иначе на мир взглянул. Сюда пришел больным стариком. Мне было всего шестьдесят два, но чувствовал себя на все девяносто, а сейчас мне почти девяносто, а чувствую себя на сорок. Спасибо пилюлям, — Шпагин хрипло рассмеялся.
— Ладно, бери инструменты да пошли уже, — скомандовал он, — а то и второй пропустим. И что я с вами, роботами, болтаю… все рассказываю вам, будто вы понимаете, что я вам говорю. Прошлый хоть и потрепаннее тебя был, так у него лицо на человеческое похоже было, а у новых... ух, жуткие морды…

Робот подхватил сумку и зашагал пружинистой походкой за Шпагиным, который уже успел скрыться где-то в глубине коридора котельного комплекса, деловито постукивая по одной из труб гаечным ключом.

Ректор

Дождавшись, когда из аудитории выйдут люди, мужчина в черной офицерской форме под руку подвел молодого парня.
— Валера, это наш курсант… — Невысокий мужчина худощавого телосложения попрощался за руку с одним из покидавших аудиторию людей, в движениях которого читалась благодарность, только потом обратил внимание на офицера с подручным, стоящих в шаге от него. — … Это наш курсант, — повторил офицер, — нужно чтобы ты ввел его в курс дела.
— Николай, я только что несколько часов выступал перед проектором, для “зелени”, пусть приходит на завтрашнюю лекцию.
— Валера, ты не понял. Нужно чтобы ты ему все изложил как есть. Система сегодня дала ему третий уровень допуска, так что дело не терпит отлагательств.
Валера внимательно оглядел курсанта.
— Хм, хорошо, пройдем тогда в мой кабинет.
Николай поочередно кивнул обоим присутствующим и, оставив курсанта с ректором, зашагал в темноту коридоров. Освещение уже перешло в вечерний режим: тусклый свет, от которого все углы комнат и даже узких коридоров покрылись густыми тенями.
— Третий уровень значит? Такой молодой, а уже третий уровень. Кто-то тебя подмазал? Ах, ладно, не отвечай, пусть с этим Николай разбирается. Он привел, пусть сам и разбирается. Мое дело рассказать тебе все, — Валера оживленно двигался по темным и запутанным коридорам института, курсант старался не отставать. — Вот и пришли, — протянул ректор, остановившись у одной из дверей, находящейся на стыке между прихожей института и коридорами общежитий. Дверь оказалась нестандартной, из новых, полностью автоматизированная. За дверью скрывался довольно просторный кабинет, какая-то модификация жилого блока 4х4 метра, склеенная с каким-то специальным модулем, по всей видимости, тоже 4х4. У задней стены в потолке виднелся проектор. На всю стену бушевало темное раскатистое море, снятое с близкого к воде ракурса, а из мини-динамиков доносился соответствующий звуковой ряд. Валера включил общее освещение и сел за стол, расположенный прямо перед этой стеной, больше в помещении практически ничего не было. Когда проектор погас, стало хорошо видно рисунок на стене, он изображал сплоченную группу людей посреди стен и механизмов, оберегающих их от угроз внешнего мира. В верхней части изображения зияла надпись большими буквами “ПАРТИЯ — ЭТО СИСТЕМА!”.
— Извини, раскладушку заело, придется постоять, — Валера указал на пол перед курсантом, где можно было заметить поцарапанные со всех сторон щели, — то ли плитка зацепилась, то ли с пружиной что-то и она ту плитку подпирает, но открыть я ее решительно не могу. Нужно будет вызвать ремонтников.
Сняв пиджак и усевшись поудобнее, ректор вынул из портфеля свой “Исток” и направил на курсанта.
— Ну, похвастайся своим допуском, я направил к тебе запрос, — курсант достал из тряпичного рюкзака собственное устройство и принялся в нем ковыряться. Валера пристально смотрел на “Исток” курсанта. Редкая модификация, да еще и с какими-то расширениями. Старый ”Исток” ректора, словно приревновав хозяина, издал писклявый звук.
— Так, хорошо, доступ получен. Посмотрим… точная дата рождения неизвестна, предположительно 2141. В систему прибыл 21 марта 2159 на станцию… так... от рождения фамилии нет, имени нет, прозвище “Экзосир”. И кто же тебя так называл? — с издевкой пробубнил Валера, не отрывая глаз от экрана, и продолжил монотонно зачитывать досье выделяя лишь некоторые эпизоды. — Прошел службу... девять удачных вылазок, стрельба – отл., в нарушениях – не замечен... Понятно, — Валера положил устройство на стол. — Отличник значит, боец! — то ли серьезно, то ли снова с издевкой резюмировал он и посмотрел на курсанта.
— Первое, что тебе надо знать: ПАРТИЯ ЭТО НЕ СИСТЕМА. И системой никогда не была. Да никто толком и не знает, что из себя представляет наша система, — выждав паузу, он продолжил уже в лекторской манере повествования — Она нас кормит, кров дает, удовлетворяет всякие нужды. Но мы о ней не знаем ничего. Не удалось найти ни проектной документации, ни инженеров и ученых, что над ней работали. Так что если бывал на моих или каких-то других партийных лекциях — забудь чему тебя там учили, — он рассек воздух ладонью, украшенной массивным перстнем. — Все это пропаганда.
— Система сама себя чинит, сама снабжает и отлаживает. Никакие мы не винтики в ней и уж точно не ее хозяева, так, гости скорее. Как бактерии в нашем организме — кто-то полезный, кто-то не очень, кто-то откровенный вредитель. Вот с последними партия и ведет борьбу, но об этом ты подробно на лекциях Артеменко можешь послушать, раз допуск получил. А пока по верхам пройдемся, — Валерий вынул из стола бутылку газированной воды с парой многоразовых пластиковых стаканов и промочил горло, курсант от невербального предложения отказался.
— Вот тут мы и подходим к самому интересному, — продолжил ректор, сглотнув остатки набранной в рот воды. — Когда система открыла доступ к нижнему уровню первого комплекса, все ахнули. Мы еще верхние за двадцать лет толком не изучили, а нижний такой же, если не больше. Сам увидишь.
Вопреки ожиданиям, никакого сообщения между комплексами не нашли. Никаких тебе секретных линий метро или частных магистралей, все только внутри одного комплекса, с поверхностью и другими центрами — изоляция. Есть мнение, что комплексы и не связаны никак с друг другом, в целях безопасности. Вход один, выход тоже, все и вся, что падает в систему, подвергается тщательной проверке. Все как у нас: рот, нос, уши – на поверхности, других входов нет, если не считать задницу, но ее функция утилитарна и всем хорошо известна.
— Тогда-то старейших из первого комплекса и посетила мысль: раз система этим заниматься не будет, то чего б самим не попробовать. Ну, наладить по поверхности постоянные линии снабжения, чтоб безопасно торговать и обмениваться друг с другом, и спекулянтов всех разом придушить. Хотя и по сей день остается много хлопот с этими… караванщиками и их грабителями.
— Начали думать как назвать свое предприятие, чтоб народ не пугался и охотнее на сотрудничество шел, тогда кто-то подкинул идею: на нижнем уровне нашли склады, а в них тонны заготовленной одежды и атрибутов для партийный нужд, вот только подразумевалась многопартийная система, так что названий не было, только заготовка “ПАРТИЯ”, а рядом место, чтоб написать что хочешь. Но, видимо, не до этого всем было, оставили как есть. Вот так наша обожаемая Партия и возникла, — впервые с момента встречи с курсантом, Валерий засмеялся.
— Как ты теперь понимаешь, с довоенными коммунистами у нас общего мало, намного меньше, чем думает народ. На этом у меня все, курсант, — Валерий встал чтобы проводить гостя. — Я тебе пришлю контакты, там подробно все объяснят, дадут инструкции как себя вести, что можно говорить, а что нет. Ты переспи с этими мыслями, а утром без промедлений отправляйся к Александру Артеменко, там ты, так сказать, узнаешь все из первых уст. До того, ни с кем не разговаривай, — грозно добавил он, и сразу вернулся к своему привычному, номинально доброжелательному амплуа. — Ты его по имени только не называй, он из стариков, любит, чтоб по фамилии или по имени отчеству обращались, остальное считает фамильярностью, — с этими словами Валерий открыл дверь. Прямо за дверью оказалась пара переминающихся с ноги на ногу роботов, один из них в руке сжимал ремонтный чемоданчик. — О, легки на помине, — сказал ректор и, подмигнув курсанту, впустил роботов в свой кабинет.

Пустышка

Грузная приземистая женщина тяжелой поступью пробиралась через поросшую небольшим кустарником дорогу. Старый, кажется, еще довоенный сарафан, выцветший от множества стирок и весь покрытый разводами ржавого цвета, плотно обтягивал складки ее тучной фигуры. В руках женщина держала небольшую палочку, то комично опираясь на нее при движении, то шурудя ею в кустах, что крупнее и росли по обочинам.
Увидев силуэт человека дальше по дороге, она всплеснула руками и ритмично зашагала навстречу. Подойдя чуть ближе, чтобы разглядеть силуэт и убедиться, что он не держит в руках оружие, женщина зашагала еще быстрее.
— Здравствуй, голубчик! — поприветствовала она путника, оказавшись на расстоянии нескольких десятков шагов. Перед ней стоял человек, по-видимому, мужчина. Его лицо скрывал противогаз, а тело покрывал плотный, защитный плащ поверх синтетической водолазки. За плечом виднелось ружье и рюкзак — Что, потерялся? Не переживай, я знаю, куда тебе надо. Меня Тамарой зовут. Можешь звать меня Тетей Томой, — она заискивающе улыбнулась и принялась разглядывать путника в прищур маленьких темных глаз. Путник, видимо, хотел что-то сказать, но женщина возразила, — нет, нет, нет. Не снимай противогаз. Ты еще не можешь дышать этим воздухом. Знаю, тебе нужно в систему. Давай за мной.

Они то выходили на асфальтированные участки сохранившейся трассы, то уходили в гущу леса по еле заметной тропке, что вела их мимо заброшенных пионерских лагерей и домов отдыха. Всю дорогу женщина без умолку рассказывала обо всех достопримечательностях, что встречались им на пути, даже некоторые, непримечательные на вид деревья, обладали какими-то уникальными историями, о которых она могла поведать.

— ...я уже много таких как ты повстречала, одно время вы тут толпами появлялись. Всегда одно и то же: не помнит ни имени, ни откуда взялся, ни что вокруг происходит. Знает только, что в систему нужно, да и то, только потому, что приглашение в кармане нашел. Знаю. Мы в народе таких “пустышками” кличем. Не обижайся. Партия-то вас никак не выделяет, видать, не с руки им спорить со своей “системой”, это ж она вам приглашения высылает. Да и молодежь всем нужна, не понравится под крылом Партии, вы к анархистам уйдете или кому-нибудь еще. Вас там на станциях, — женщина показала пальцем на землю, — уже, наверное, больше, чем стариков, — запыхавшись от движения и неустанной болтовни, Тамара остановилась и уперлась руками в колени. — Погоди, надо дух перевести, — облокотившись на дерево и как следует отдышавшись, она снова разговорилась, — У меня дома четыре спиногрыза, приношу им поесть, а они едой играются, представляешь? А я вот, старая больная женщина, хожу целыми днями тут, вожу вас туда-сюда и всегда голодна. Так что признаюсь, делаю это не просто так. У меня на то своя корысть, — женщина жалостливо посмотрела на рюкзак спутника, — я бы от небольшого угощения не отказалась, а то совсем обессилила, — путник не сразу понял намек, потом перевалил рюкзак через плечо и начал в нем копаться. — Ты что же, даже в рюкзак не заглянул? — с удивлением и некоторой укоризной спросила Тамара, но ее внимание тут же переключилось на желтую герметичную упаковку, которую путник вынул из рюкзака и протянул ей. — Ой, нет, нет, нет, мне все не надо. Вдруг тебе еще пригодится, — она прикусила нижнюю губу и добавила, — там должна быть баночка тушенки…

Поев тушенки и запив ее белковым коктейлем, Тамара ушла за соседнее дерево и вернулась через несколько минут с большим куском светлого пористого материала, похожего на гриб. Довольная своей находкой, она снова плюхнулась на прежнее место.
— Хлеб, — по-ученому заявила она, демонстрируя спутнику свою находку, — его еще до занавеса создали. Какие-то микро-бактерии или микро-дрожжи, уж не знаю, микробы короч, но могут они что угодно превратить в хлеб. — Тамара повторила это слово с такой же интонацией, как и в первый раз.
— Он безвкусный и совсем не питательный, — с некоторой грустью продолжила тетя Тома, макая хлеб в остатки тушеночного консерванта, — зато всегда под рукой, — закончила она с уже набитым ртом, вытирая последним ломтиком хлеба капли масла с подбородка. Убедившись что в баночке ничего не осталось, поднялась с земли и пригласила спутника продолжить их путешествие.
— Говорят, раньше он был вкуснее, и мог заменить все другие продукты человеку. Только выращивали его в специальных устройствах и заправляли пищевыми отходами — что хлебу дашь, то в нем и прорастет. А это вроде как дикий, сам прижился. Ест пыль всякую, растет себе понемногу, нужно только знать где искать.
— Из-за настоящего хлеба... хотя какой он настоящий. Из-за тех устройств, хлебоварок, у нас и появились твари. Видел уже? — Тома остановилась, чтобы разглядеть жест “пустышки”, тот отрицательно помахал головой. — Так ты, выходит, вообще ничего не видел, не знаю, повезло ли тебе или напротив. Короче говоря, эти микробы нормально себя чувствовали в брюхе обычного таракана. Тараканы едят помои, а микробы им все в питательный хлеб превращают. Так они и вымахали. Не все, обычные тоже остались. Но они вот такие, — женщина пальцами отмеряла два сантиметра. — А твари вот какие! — она развела руки примерно на метр друг от друга чуть было не задев спутника. — Представляешь? Они уже и крыс есть начали, а потом и на людей нападать. Все это во время голодовки случилось, когда все хлеб варили. Чтоб прокормить большую семью, городские его прям в ванных выращивали. Немудрено, что тараканы вдоволь наелись этого лакомства. А тварей, как говорится, хлебом не корми, только дай еще этих бактерий, — довольная своим каламбуром, Тамара залилась смехом. — В окна начали залазить, людей калечить. Говорят, даже на станции пробираться стали, а еще, поговаривают, там муравьи такие же завелись. Потому тот хлеб и перестали просто так раздавать людям, да запасы дрожжей начали уничтожать. Чтоб новые твари не плодились. Да только, по-моему, поздно они спохватились, твари как-то и без них размножаться приспособились, — Тамара жестом остановила Путника. — Ну вот, пришли почти. Тут ступай прям по моим следам, минное поле это, — Тамара осторожно, но знаючи, зашагала вперед по густой траве. Путник сделал шаг, второй… раздался глухой щелчок и еле слышимый через противогаз вопль.
— Ну тише, тише. Ничего страшного, это капкан, просто перебил кость, — она ушла за одно из деревьев и вернулась с какой-то поклажей. Вынув из нее длинный нож подошла к путнику. В агонии тот не мог понять что она собирается сделать, но попытался поднять ружье, которое свалилось с плеча. — Нет, нет, нет, — Тамара аккуратно поддела ружье за ремень ножом и отбросила немного в сторону. Путник попытался бежать, но упал на спину. Застрявшая стопа, соединенная с остальной ногой только тонкими лентами кожи и сухожилий, которые не перебил капкан, не позволила ему даже отползти от надвигающейся на него женщины с ножом.
— Мне только нужно чтобы ты мальчикам ничего не сказал. Пусть думают что ты эту тушенку сам уплел, еще до нашей встречи. У них же, ты будешь, “все лучшее - детям”. Жаль только поиграть у них с тобой не выйдет. Зато на том что останется, прорастет отменный хлеб! — Тетя Тома хищно улыбнулась. Путник сорвал с лица противогаз и заорал что было мочи, а потом затих. Только сейчас он понял, что ему не померещилось, и дело не в оптике противогаза. Складки на ее теле шевелились сами по себе.